Вверх страницы
Вниз страницы

Harry Potter and the Half-Blood Prince

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter and the Half-Blood Prince » Архив флэшбэков » Ты судья, ибо ты их приговорила.


Ты судья, ибо ты их приговорила.

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

1. Название флэшбека.
Ты судья, ибо ты их приговорила.
2. Место и дата действий.
Лондон, 1998 год
3. Участники.
Рабастан Хэлгар Лестрейндж & Панси Элхе Паркинсон
4. Краткий сюжет
ой, мама родная
5. Предупреждение
ой, мама родная. Но сексу - нет.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2014-01-26 23:03:41)

+3

2

Когда привычная темнота сменилась острым, жалящим светом, он застонал и попытался вскинуть руки в инстинктивном защищающем лицо жесте.
Ничего не произошло.
- Выпейте, - женский голос, определенно женский, хотя и низковатый, и холодный край стекла у губ, а потом - пряный запах трав и теплое и горькое питье, скользнувшее по языку и утолившее жажду.
Он попытался рассмотреть, кто поит его, но в тумане расплывался силуэт, ничего не говоривший об обладательнице голоса.
Снова беспамятство.
Затем он вновь пришел в себя. Когда, через сколько времени, он не знал, но на этот раз виной тому была боль, раздирающая его изнутри, выкручивающая жилы из тела.
Он орал, громко-громко, стремясь выплеснуть эту боль, но это было напрасным - из пересохшего рта не вылетело ни звука.
- Мистер Лестрейндж? - опять этот же голос. - Мистер Лестрейндж, в чем дело?.. Попытайтесь показать... О Мерлин, Лестрейндж!.. Сейчас, сейчас...
И снова зелье, медленно течет по горлу, сладковатое и тягучее, как что-то из детства.
Он судорожно глотает, потому что больше ничего не остается, раскрывает рот, а когда прохладное питье остужает огненные костры внутри него, тянется за ним, раскрывая рот.
- Больше нет, - в голосе жалость? - Завтра, будет еще завтра, а теперь - спите.
Он засыпает, снова проваливается из светло-серого тумана и полную темноту, не пытаясь больше разглядеть женщину, заботящуюся о нем.
Третий раз оказывается куда удачнее - он может немного шевелиться, и когда над ним вновь наклоняется размытая фигура, он резко взмахивает движущейся рукой и сгребает в плохо сжавшийся кулак тонкую шелковистую ткань.
- Что с глазами?

+3

3

Панси обхватывает руками его кулак, сжимающий воротник ее платья, и поражается тому, что в этом измученном теле столько силы и жизни. несмотря ни на что.
- В вас попало заклинание ослепления... Пожалуйста, отпустите меня, я не дотягиваюсь до зелий...
С минуту хватка не меняется, а она ждет, почти не дыша и прикрыв глаза, потому что не знает, как это - вырываться из рук почти инвалида, почти мертвеца...
А затем его пальцы под ее ладонями разжимаются и он почти падает обратно на подушку. Панси мимолетно касается его лба, вытирая пот, но не позволяет этому прикосновению продлится столько, то его будет можно принять за ласку.
Она перегибается через мужчину на кровати, дотягивается до кубка с зельем и подносит его к пересохшим губам Рабастана Лестрейндж.
- Выпейте, это снимет боль...
Лестрейндж пьет жадно,едва не захлебываясь, и тянется за кубком, когда она убирает его прочь.
- Откуда боль? - у него хриплый голос, в горле что-то булькает и скрежещет, а к шрамам на шее прибавился новый - красный воспаленный рубец через все горло, и оставлен он не заклинанием, а когтистой лапой оборотня.
Как и глубокий укус на плече, гноящийся и даже на вид выглядящий просто ужасным.
- Вы очень сильно пострадали в битве за Хогвартс. В вас попали несколько раз, а еще на вас напал оборотень...
Она кладет на рану салфетку, вымоченную в очередном растворе, который должен заблокировать боль, а затем пытается убрать отмокшие бинты с укуса. Судя по тому, как вздрагивает Лестрейндж, раствор действует не так, чтобы очень хорошо.
- Почему? - хрипит он. - Оборотни же были на нашей стороне... Мы победили?
Панси как может аккуратно промывает рану и вновь накладывает на нее повязки.
- Этот оборотень был под Империо, кажется...  Он убил кого-то еще из ваших, такого молодого мужчину, держащегося рядом с вашим братом...
- Брат? - снова понукает ее Рабастан.
- Мертв. Авада Кедавра Кингсли Шеклбота. Ваша свояченица убита Молли Уизли. Мистер Долохов попал под проклятие Флитвика, - тихо перечисляет она то, то ей стало известно из рассказов очевидцев и уже появившихся хроник, а затем замолкает надолго. - Поттер уничтожил Темного Лорда.
Лестрейндж затих под ее руками. Она даже сначала подумала, что новости оказались слишком шокирующими для него, но вдруг почувствовала, что он вновь дышит.
- Итак, выжил только я, так? Моя семья вся мертва?
- Кажется, да, - она кивает, забыв, что он не может ее видеть.
- Моя жена?
- Мадемуазель Сэбир, то есть, мадам Лестрейндж была арестована тем же днем и уже отправлена в Азкабан, - Панси хочет, чтобы он перестал спрашивать, потому что боится, что все это довершит то, что не смогли сделать оборотень и те авроры, с которыми он бился.
Лестрейндж снова надолго затихает. Она сидит на краешке походной койки, которую смогла спустить в подвал Паркинсон-Холла, смотрит в его осунувшееся небритое лицо и молится про себя всем известным богам, чтобы он выжил, потому что как избавляться от тела, она не представляет. Только не теперь, когда все их домовики распущены, а в доме постоянно находится несколько авроров, следящих до женой и дочерью арестованного Пожирателя Смерти.
Однако Лестрейндж не умирает.
- Когда полнолуние?
- Через два дня, - обреченно говорит Панси.
- Ты знаешь, что делать?

+3

4

Девчонка молчит так долго, что становится ясно - ничего она не знает.
- Дура, - раздельно и очень четко произносит Рабастан. - Я ж тебя сожру. Прямо здесь.
Собеседница молчит и по-прежнему тихо сидит на краю кровати или где он там лежит.
Слабого приступа раскаяния хватает, чтобы Лестрейндж неуклюже вытянул руку и пошарил возле себя, пока не нащупал миниатюрную девчонкину лапку.
- Это ты меня спасла, что ли?
- Да, - мрачно. Обиделась, поди.
Рабастан тяжело вздыхает.
- Ну спасибо тебе, значит... Кто ты вообще-то?
Девчонка осторожно вытягивает руку из его пальцев. И правда, обиделась на дуру.
- Персефона Паркинсон. Я дочь Теренса Паркинсона.
Лестрейндж присвистывает - громко и протяжно, как умеет еще с молодости.
- Ну понятно, Персефона. Рад познакомиться, что ли.
- А мы знакомы, - вдруг так звонко, даже с радостью будто бы. - В прошлом году был бал, на Самайн. В Хогсмиде. И вам Люциус Малфой не дал меня убить, помните? Я вот вас запомнила, и даже узнала потом, что это вы были, Рабастан Лестрейндж. Помните?
Лестрейндж копается в памяти, но там какие-то обрывки, осколки с зазубренными краями. о которые с легкостью можно порезаться. И ни одной Персефоны Паркинсон.
- Нет, - отметает он прочь какие-то неясные воспоминания о невысокой девчонке в черном платье не то с перьями, не то еще с чем, которую вроде и правда ему не дал убить Малфой. - Но все равно кстати, что не убил.
А может, и не кстати. Может, он предпочел бы уйти с тропы с братом, а не валяться здесь, слепым и беспомощным в ожидании первого обращения.
- Давай-ка, Персефона, расскажи мне, что ты делать собираешься через два дня. Когда я обращусь прямо здесь. и кстти, где это - здесь?
- Это подвал моего дома, Паркинсон-Холла. Он хорошо запирается... И зовите меня Панси, меня все так зовут, - ее низкий голос чуть дрожит в самом конце, как будто она неуверена в том, что говорит.
Лестрейндж приподнимается, не обращя внимания на головокружение и приступ тошноты, и, протянув руку, удачно хватает Панси за плечо.
- Помоги мне встать...
- Нет! Лежите! Вам же нельзя вставать, мистер Лестрейндж...
- Помоги. Мне. Встать.
На этот раз она подчиняется. Перекидывает его руку себе через шею, обхватывает под мышками и помогает встать. В плечо ему будто втыкают горящую кочергу и проворачивают там, но ему нужно подняться во что бы то ни стало.
- Веди к двери. Посмотрим, что там у тебя хорошо запирается.
Каждый шаг им дается с огромным трудом. Лестрейндж несколько раз малодушно виснет едва ли не всей своей тяжестью на девчонке, но все же раз за разом берет себя в руки, выпрямляется и делает еще пару шагов, пока, наконец, не упирается в дверь. Стандартная дверь, даже не особо усиленная железом. Он, конечно, не большой знаток повадок оборотней, но практически уверен, что зверь сможет ее выломать. Даже больной зверь.
- Это тебя не спасет. Вели эльфам укрепить ее решеткой и серебром...
Это еще что? Печальный вздох?
- Эльфов больше нет. Министерство всех забрало.
Чудненько.
Лестрейндж некоторое время стоит молча, размышляя о неприятной проблеме, опершись на хлипкую преграду между подвалом и жилыми помещениями.
- Тогда сами укрепим. Палочка моя где?

+3

5

Паркинсон, которая чувствует себя ужасно неуютно рядом с голым взрослым мужиком, да еще и вынужденно обнимая его за торс, рада, когда Лестрейндж чуть отстраняется, перенося вес на дверь.
- Я не нашла вашу палочку, - быстро и тихо говорит она, уверенная в том, что сейчас опять последует это жесткое - дура. - Там было так грязно, темно, вы в крови, я сначала вообще подумала, что вы мертвый...
- А как ты вообще там оказалась?
- Я сбежала из Хогсмида, куда нас эвакуировали. Пошла в замок. Мне нужно было... Нужно было найти кое-кого, - прикусывает губу Панси и вовсе не хочет говорить, что искала Драко или отца. - Я пошла, когда рассвело, и когда добралась до Хогвартса, все уже было кончено...
Ей не хочется, совсем не хочется вспоминать, как она брела между убитыми магами и магическими существами, как едва не споткнулась об обезглавленное тело профессора Люпина, и как узнала, что это он, когда неподалеку нашла голову. И как увидела Лонгботтома, добивающего раненного Маркуса Флинта.
- Там... Ну, словом, вас бы не отправили в Мунго. И когда я поняла, что вы живы, я смогла с вами оттуда трансгрессировать и спрятала вас здесь.
- Да уж ясно, что личного целителя ко мне бы не приставили, - отзывается мужчина. - Ну так что, Панси Паркинсон, делать с дверью будем? Одолжишь свою палочку?
Паркинсон торопливо вытаскивает из кармана юбки палочку и рукоятью вперед подает ее Лестрейнджу, касаясь ею его ладони, чтобы он заметил.
Он хмыкает и неторопливо вытягивает палочку из ее пальцев, будто бы пытается на ощупь понять, сможет ли сладить с ней. Панси не сомневается, что сможет - у нее не капризная палочка - но все же отчитывается:
- Сосна и чешуя дракона. Она не привередливая, мистер Лестрейндж.
- Рабастан, - как-то совсем обыденно бросает он, а она вскидывает глаза к его лицу, не сразу понимая, что он предлагает ей... Ой, мама родная!
- Свою палочку никому не давай, поняла? Если только уж совсем прижмет. А так запросто - никому.
"Дура" остается висеть в воздухе, и Панси именно так себя и чувствует.
- Извините, - совершенно по-дурацки бормочет она.
Мужчина игнорирует ее глупое "извините", и это дает ей силы немного собраться.
-  А как вы хотите укрепить дверь? - любопытничает Панси. Она не очень-то боится быть съеденной, потому что до полнолуния еще целых два дня, и за эти два дня Лестрейнджа могут найти авроры, или он может умереть, или ее саму могут арестовать...
- Ты принесешь мне все необходимое. Пару железных решеток с окон, серебряные вилки и ножи. Все, что остановит зверя. А я уж найду способ навешать все это на дверь.
- Даже не видя? - осторожно спрашивает Панси.
- Ты будешь моими глазами. Не волнуйся, зрение не настолько важно для магии, как тебе кажется.
Паркинсон завороженно смотрит на мужчину - он говорит все это совершенно спокойно, даже бесстрастно. Не человек, глиняный голем. И ей становится немного жутко от осознания, что он будто бы уже навсегда простился со зрением. И собирается так же спокойно принять то, как изменилась его природа.
Но кроме леденящего спокойствия, даже отстраненности она замечает и выступивший над верхней губой пот, и кровавые цветы, проступающие сквозь повязку на плече. 
- Не сегодня, пожалуйста. У нас еще два дня, мы успеем, - почти молит она, приникая к нему ближе и стремясь направить в сторону койки. - Вы еще совсем слабы... Да еще и этот подъем... Завтра, мы все сделаем завтра, все равно мне потребуется время, чтобы собрать требуемое и сделать это незаметно...
На то, чтобы вернуться к койке, времени уходит намного больше. Лестрейндж уже практически постоянно виснет на ней,
запинается о собственные ноги, и когда они, наконец, доходят, с коротким стоном падает в подушку.
- Постарайтесь уснуть, вам прямо сейчас нельзя болеутоляющее, только через три часа, - едва не плачет Панси, потому что видеть, как рядом с ней по-настоящему умирает от боли живой человек, оказывается слишком.
- Иди. Все будет в порядке, - сквозь зубы отвечает Лестрейндж.
Панси кивает, вновь забывая о его слепоте, и идет к двери, стараясь не оглядываться.
И перед самым выходом все же бросает короткий взгляд через плечо.
Что ей с ним делать?

+2

6

С болью можно сжиться, вот что знает Рабастан. Нужно только подождать, притерпеться к ней, дать себе возможность привыкнуть как следует. Разложить больна составляющие, узнать каждое, свыкнуться. Принять, как старого друга.
Именно этим он и занимается, пока не проваливается в сон, навеянный зельем Персефоны Паркинсон и собственной усталостью из-за невероятного в его состоянии похода к двери.
Просыпается он, когда слышит негромкие шаги - вернулась девчонка. Видимо, это предвестие его оборотнического будущего - усиленный слух, обоняние...
Он втягивает носом воздух и понимает, что она несет ему очередное лекарственное снадобье - запах чемерицы оттеняет тускло-пронзительный запах крови и пота.
И супа.
- Еда? - спрашивает он, приподнимаясь.
Судя по тому, как споткнулась девчонка, она не думала, что он услышал ее приход.
- Я принесла немного супа, ведь вы были слишком больны, чтобы есть...
Он и сейчас слишком болен, но ей об этом знать ни к чему.
- Давай, я голоден.
- Сначала зелье...
- Зелье подождет. Я не жрал несколько дней, судя по твоим словам.
Она еще какое-то время медлит в ногах кровати, но потом все же садится и он чувствует, как в его губы тычется ложка.
- Я могу поесть и самостоятельно, - он вынимает из ее пальцев ложку и, едва не расплескав все содержимое, проглатывает бульон. Суп так себе, но выбирать не приходится. Если он правильно понимает расклад, кухарит девчонка либо сама, либо ее мать. А он имел удовольствие быть знакомым с Элоизой Паркинсон, женой Теренса - та не казалась хорошей поварихой.
Вторая ложка дается хуже - справиться с тем, как зачерпнуть суп, еще сложнее.
Да еще рядом крутится Панси и вытирает ему облитую грудь салфеткой.
- Подожди-ка.
Он отстраняет ее, кладет ложку на поднос и берет в руки тарелку. Приходится напрячься, чтобы удержать себя в полусидячем положении без помощи рук, и плечо протестующе наполняется болью, но он выпивает пресный бульон в пару глотков прямо из тарелки и валится обратно на подушки.
Панси забирает из его рук тарелку и начинает звенеть склянками. Запах чемерицы становится еще острее.
Лестрейндж ждет, пока плечо не успокоится, привычно раскладывая боль на элементы, и покорно выпивает поднесенное к губам зелье.
- Ты неплохо готовишь, - хоть что-то, чтобы вознаградить ее за старание.
- Спасибо!
В голосе Панси ликование, как будто он только что пообещал ей корону. Да уж, эту девочку хвалят не часто. И видимо его догадка верна - кухней заведует она.
Потом он дремлет, наевшийся и полусонный после зелья, а она перебирает серебряную посуду, принесенную собой.
- И что, серебряные ложки помогут удержать оборотня здесь?
- Конечно. Любые серебряные предметы. Школьный курс ЗОТИ помнишь? Оборотни не выносят серебра, - расслабленно говорит он.
- И оборотня можно убить серебряным мечом? - разговорчивая ему попалась сиделка.
- Оборотня можно убить любым мечом, если пронзить сердце или отрубить голову. Но раны от обычного оружия заживают на них намного быстрее, чем раны от серебряного. И серебряный меч причинит куда больше неприятностей.  Серебро их жжет, что ли.
Жаль, что он при возможности не выспросил более подробно Грейбека об этом, но среди оборотней считалось непринятым разговаривать о серебре и он не очень-то хотел раздражать Фенрира. Теперь остается только жалеть об этом.
- Тебя мать не хватится?
- Моя мать уехала на материк сегодня днем, - как-то слишком уж спокойно ответила Панси.
- А ты?
- А я не поехала. Все мои друзья здесь, и мой дом. И вы... Как я могла бросить вас? Увезти-то у меня бы вас точно не вышло, - она даже издает равнодушный смешок.
- Надо было тоже уехать. Пока могла, надо было уезжать, - чертовы мысли, что она осталась, чтобы заботиться о нем, вызывают в нем раздражение.
- Я не могла, я же сказала. Не могла я бросить вас здесь. Вы же умрете...
- Ну и умер бы. Я вообще уже все равно что мертвец. Тебе надо думать о себе!
- Не говорите так! И вообще... Что вы обо мне знаете, чтобы так говорить... Я сама знаю, что делать!..
Ну вот, кажется, сейчас расплачется.
Лестрейндж нащупывает ее руку на одеяле и дергает ее ближе к себе.
- Ничего ты не знаешь, Панси Паркинсон! Приволокла к себе в дом разыскиваемого преступника, который вот-вот обратится, упустила возможность сбежать от последствий проигранной войны. Чего ты вообще ждешь от будущего? Неописуемого счастья?
Когда на его предплечье падает первая слеза, огненной дорожкой пробегая по Метке, он уже понимает, что перегнул палку. А от звука сдерживаемых рыданий ему кажется, что он вот-вот оглохнет.
- Тшшш, - тихо говорит он. - Прекрати плакать, ну.
Однако достигает обратного эффекта - девчонка падает на него, обхватывая его за плечи и утыкаясь лицом куда-то пониже левой ключицы. Она не просто плачет - она захлебывается рыданиями.
Делать нечего, он обнимает ее здоровой рукой и тихонько похлопывает по спине. В том, как обращаться с плачущими ведьмами, Рабастан никогда не был специалистом.

+4

7

Слова жестоки, но Панси не привыкать к тому, как больно могут сделать "просто" слова. Ее намного больше унижает та злость и раздражение, что звучит в его голосе. В голосе мужчины, которого она... Да, черт возьми! Которого она спасает.
Спасает изо всех своих сил, даже понимая, что не спасет.
У Панси недостаточно житейского опыта, чтобы распознать под раздражением Рабастана то, что он злится на самого себя, и она все принимает за чистую монету, как будто он хлещет ее по щекам, как в детстве делала мать - больно и обидно.
Она никогда не была слишком хорошо ни для кого. Всегда была - недостаточно. Не так. Не правильной. Недостаточно красивой, недостаточно худой, недостаточно изящной, бледной, сдержанной...
Просто - недостаточно.
И то, что так же считал Рабастан Лестрейндж, оказалось тем самым "слишком".
- Я просто хотела что-то сделать... Что-то, наконец.... Не сидеть, сложа руки... Не подчиняться приказам... Не думать о себе! - бормочет она сквозь слезы, размазывая их по голой груди мужчины, который  - и надо отдать ему в этом толк - пытается ее утешить. Куда там, сейчас Панси не утешило бы и предложение брачного союза от кого-угодно, включая Драко.
Истерика - сильная сторона Панси. Пожалуй, единственная, но чем богаты - тому и рады, не так ли?
Паркинсон ревет самозабвенно, оплакивая и погибших друзей, и арестованного отца, и сбежавшую при первой возможности мать, и себя саму, оставшуюся в одиночестве, и разбитую неуклюжим аврором вазу из кабинета отца...
Это требует выхода, требовало уже давно, кто ожидает от вздорной Паркинсон идеальной выдержки?
Когда слезы заканчиваются, она слишком обессилен, чтобы двигаться. Веки тяжелые, непреподъемные, а объятия - какая разница, чьи? Теплые объятия - слишком напоминают безопасное убежище, чтобы искать другое, и она засыпает, как засыпает человек, перенесший тяжеленный стресс.
Засыпает под боком Рабастана Лестрейнджа, которого боялась с самой их встречи два года назад, и которого - случится же такое - несколько раз представляла в фантазиях, о которых маме не рассказывают.
... Утро вступает в свои права слишком внезапно, и хотя в подвале нет окон, Паркинсон разлепляет веки, как будто от яркого майского солнца, проникающего сквозь шторы.
У нее страшно затекла правая нога, и голова болит, как будто она перепила сливочного пива, но хуже всего то, что она просыпается по прежнему в объятиях полуголого мужчины, который - страшно подумать! - не ее муж или будущий муж. Да Мерлин, он даже не ее ровесник. Он старше ее на столько, что Панси даже не может произнести эту цифру вслух.
После секундной паузы Панси понимает,что хуже всего все же не это.
Проспав всю ночь на его плече, она свела на нет весь эффект от своих неумелых врачеваний - так ей кажется, когда она обнаруживает протекшую сквозь повязку на плече кровь не только на Лестрейндже, но и на своей щеке.
Самое время скатиться в новую истерику, но, как назло, слез у Панси больше нет.
Она зажмуривается и несколько раз глубоко вдыхает, не забывая выдыхать, а когда может уже относительно спокойно реагировать на происходящее, замечает, что мужчина не спит, а наблюдает за ней из-под полуприкрытых век.
- Я... О Мерлин, простите! - вскрикивает она, скатываясь с койки и с грохотом рассыпая сложенную кучку серебряных безделушек. Нога как деревянная, он ее не чувствует, но сейчас самое важное - оказаться подальше от Лестрейнджа.
- Простите, я... Мне...
Она отползает, пятясь прочь, и когда, наконец, ударяется затылком о дверь, то встает, держась за косяк.
- Я вернусь через несколько минут, - мямлит она первую связанную фразу за все утро и выскальзывает за дверь.
Ей нужно побыть одной. Просто побыть одной.
А потом она сможет вернуться туда, к нему, и заново наложить повязку, и принести супа и зелий, и сделать все прочее, что уже почти привыкла делать.
Но не сейчас, уверена Панси, неуклюже взлетая по лестнице в свою комнату и прижимая к горящим щекам ледяные руки.

+4

8

Вообще-то это больно - когда спят на плече. Но Лестрейндж слишком измотан, и зелье пока еще хорошо действует, так что засыпает он мгновенно, едва только понимает, что девчонка уснула.
Сторожить ее сон - не то, чем он будет заниматься.
Вот под утро приходится туго, когда он просыпается от дергающей боли - угораздило же его подставиться оборотню, и кстати, как?
На месте памяти черная дыра, куда может засосать, если он не будет осторожен, поэтому Рабастан не собирается слишком уж рисковать.
Зрение по-прежнему в плачевном состоянии - вместо четких контуров размытые линии, вместо предметов - скопления теней.
Так он и видит девчонку, уснувшую с ним в одной койке - скопление теней.
Надо бы разбудить ее, кто знает, что она пропустила, проведя ночь в подвале, но Лестрейндж медлит и медлит, потому что ему тоже лениво что-то делать. Их песенка спета, все кончено.
Ему осталось умереть здесь при обращении или быть убитым через пару месяцев, и неважно, в каком облике он будет: ни Лестрейнджей, ни оборотней в новом мире видеть не жаждут.
Так стоит ли вообще что-то делать, укреплять дверь, будто он собирается провести здесь долгое время. Стоит ли становиться кем-то близким для девчонки, которая осталась одна намного раньше того дня, как ее мать и отец покинули дом по разным причинам.
И когда Панси просыпается, он готов высказать ей все это, рискнув даже вероятностью новой истерики, однако не успевает - по ее изменившемуся дыханию он понимает, что что-то не то.  А потом она и сама падает с кровати, что-то звенит, что-то грохочет, ее голос слышится от самой двери  - и вот он один в подвале.
Дура, как есть дура.
Лестрейнд поднимается с койки с огромным трудом и бредет в сторону второй двери, о существовании которой догадался больше по звуку - там точно есть водопровод и Панси там наливала воду для перевязки.
На ощупь ванная определяется с трудом, но он все же справляется и, выкрутив холодный кран, пьет отдающую талым снегом воду.
А затем набирает полные ладони воды и выливает себе на голову, низко наклонившись над раковиной.
Так намного, намного лучше. и почти не пахнет кровью, думает он, когда струи воды стекают по плечам и спине.
Рабастан возвращается к койке, запоминая про себя, сколько шагов от ванной до нее на тот случай, если он перестанет видеть даже тени. Споткнувшись по пути о рассыпавшееся серебро, опускается на корточки и начинает перебирать вилки-ложки, однако в скором времени искусственно наведенная ледяной водой бодрость сменяется состоянием разбитости.
Он бросает рассортированные серебряные штучки и садится на койку, запрокидывая голову и выжидая, пока уймется головокружение.
Так его и находит Панси - на этот раз во всеоружии. От нее пахнет супом, зельями и духами.
- Ты чего так утром испугалась? - спрашивает он. Хрен ее знает, что у нее там за демоны, но ему надо знать - от еще одного такого пробуждения у него могут разыграться нервы.
- Ничего, - ну что же, он так и понял.
- Я пока не обращусь, не трону, - бросает он пробный камень.
- Да знаю я, - с досадой. - Я не этого. Просто.
Он тоже знает, что она знает. Но это просто его не устраивает.
- Что просто-то?
Она даже дышит неуверенно, а затем подходит ближе и начинает расставлять на тумбочке свою ношу.
- Это было от смущения.
Вот это да. От смущения?
- Я тебя и так не трону, - спокойно произносит Лестрейндж. - Я не маньяк.
Следующее, что он может сказать, так это - "У меня жена есть" и "Я не похож на Рудольфуса", но вряд ли Панси Паркинсон так сильно разбирается в секретах и скелетах его семейства.
- Так что не паникуй. И давай, делай то, зачем пришла. Потом займемся дверью.

+3

9

Лестрейнджу хорошо. Сказал, что не маньяк, и тема закрыта. И ему неважно, что у Панси руки дрожат из-за того, что ей до смерти хочется, чтобы он ее тронул.
Или даже оказался маньяком. Когда последние два года твои кавалеры только и думаю о войне и смерти, разные межполовые и романтические тонкости отступают на второй план. А тебе семнадцать и, вообще-то, первой красавицей тебе никогда не быть.
Она в сердцах с такой силой ставит склянку на тумбочку, что разбивает ее. К счастью, это всего лишь бадьян, и у нее в запасе еще несколько таких.
- Что опять? - Лестрейндж поворачивает голову на звук и принюхивается.
- Ничего, - угрюмо отзывается Панси. Он уже пообвыклась с находящимся в сознании Рабастаном и боится его не так сильно, как вначале.
- Выкладывай. Еще одна истерика - и ты получишь трепку,  - ей совсем не нравится, как правдиво звучит его голос.
- Вы же не ударите чистокровную ведьму? - с подозрением спрашивает она, забыв о своих зельях.
Лестрейндж негромко и очень неприятно смеется.
- Не ударю. Но тебе все равно не понравится то, что я сделаю.
Панси прикусывает язык, чтобы не сморозить пошлость, и возвращается к своему занятию, радуясь про себя, что он не может видеть ее румянец.
- Итак? - Лестрейндж настойчив, и Панси понимает, что так просто ей не отделаться.
- Я и не боюсь, что вы меня как-то так тронете, - она старательно выделяет тоном слова "как-то так" и чувствует себя ужасно глупо. Это вовсе не похоже на флирт с Маркусом или Драко. Это вообще не похоже на флирт. Это больше похоже на то, что она отчитывается.
- Я вообще-то взрослая. И замуж должна была выйти через три месяца.
- Почему должна была?
Она кидает короткий злой взгляд на мужчину, не издевается ли, но Лестрейндж по-прежнему невозмутимо сидит, задрав голову вверх.
- Да кому я теперь нужна. Мой жених отвертиться, скорее всего, но сажать на шею еще и меня с семьей...
Она фыркает, показывая, что даже мысль об этом смешна и нелепа.
Больше Лестрейндж, к счастью, в детали жизни Панси не лезет.
Она опускает салфетку в настой из десятка разных трав, а затем подходит к Рабастану все еще сидящему в этой странной безвольной позе, вытянувшему ноги и руки, и принимается за перевязку.
Казалось бы, у нее должно получаться все лучше, ведь уже появился кое-какой опыт, да и он в сознании и его можно просить подвинуться и наклониться, однако у нее получается почти так же плохо и неловко как в первый раз.
Почему он вообще так на нее влияет?
Да еще эта тишина.
- Мне утром показалось, что вы на меня смотрели... Поэтому я так отреагировала. Только потом сообразила, что... Ну, что у вас со зрением не все в порядке...
Ну, молодец, конечно, он с радостью поговорит о своем зрении. Уж лучше бы тишина.
- А что в этом такого страшного?
Ей требуется время, чтобы сообразить, что он имеет в виду.
Вот ведь... дурак!
Паркинсон заканчивает перевязку и всовывает ему в руки суп, сегодня принесенный в большом кубке.
И как ему объяснить, что в ее возрасте просыпаться на плече мужчины и видеть его взгляд - это ненормально? А еще связно с кое-какими вбитыми с детства представлениями о чистокровной романтике и брачных отношениях.
Он и не поймет, наверное.
- Просто непривычно,  - со вздохом выбирает она самый простой путь.
Он принимает этот ответ, судя по тому, что больше не лезет своими сапожищами в душу к Панси, и пьет суп. Забирая у него кубок, она очищает его заклинанием и наливает зелье.
Зелье он выпивает так же покорно. Жить он хочет не меньше нее, несмотря на свои вчерашние жестокие слова, и это немного ее радует. Знать бы еще, почему.
Весь день они занимаются дверью: решетки, принесенные ею, оказываются никуда не годными, и она вынуждена обшарить свой дом сверху до низу, пока, наконец, в нескольких гостевых спальнях не находит приз на усердность - серебряные каминные решетки с прутьями толщиной в ее большой палец.
Лестрейндж ощупывает их и одобрительно кивает.
Они навешивают все это на дверь обоюдными усилиями, а между делом он ей рассказывает все, что знает об оборотнях. Об их повадках-привычках, об укладе стаи, о том, какие плюсы можно извлечь из ликантропии. И о том, что, по его мнению, после первого обращения у него должно зажить плечо. И велика вероятность, что, если зрение и не вернется, то в виде волка он будет видеть нормально.
Панси, которая на третьем курсе пропустила все, что только могла на занятиях профессора Люпина, играя с Дафной в какие-то девчачьи игры на пергаменте, теперь слушала с большим интересом.
- А что вы будете делать потом? Ну, когда вылечитесь?
Чего она ожидает услышать? что он останется жить с ней в этом огромном пустом доме и будет прятаться с этом секретном подвальчике в случае прихода проверок? А если ее заставят продать дом? А если ей самой будет негде жить?
- Отправлюсь за женой.
И почему так больно? И так холодно, почему она раньше не замечала?
- А если она в Азкабане?
- Хоть на Луне.
Она поворачивается и смотрит на него, занятого невербальной магией с помощью ее палочки. Каминные решетки на двери, на стене вокруг двери, а между ними смятые и изуродованные ложки, ножи и вилки. Он что, на самом деле думает, что это поможет?
- Вы любите жену, Рабастан? - это она спросила?
- Она моя жена.
Отвечает он сразу же, как будто этот вопрос ему уже задавали. Не отвечает, что любит, однако отвечает так, что даже Панси понятно - ни любовь, ни что либо еще не изменят тот факт, что он считает ту высокую блондинку с надменным выражением четкой линии губ связанной с собой навечно.
Именно так женятся чистокровные, именно этого Панси не видать.
Оставив кое-какие мелкие доработки на завтра, она снова поит его зельями и супом. Он молчит, но видно, что трудовые упражнения его выматывают, и он голоден, несмотря на плохо сваренный суп. Надо готовить что-то еще, но что и из чего?
Оставив своего невозможного пациента отдыхать, Панси поднимается на кухню.
День клонится к закату, и небольшие окна под потолком окрашены в розовое - любимый с детства цвет.
В кладовке под чарами охлаждения какие-то тушки индеек, несколько десятков яиц, овощи и обернутые в бумагу куски телятины.
В первый раз, когда Панси созерцала все это, ей пришла в голову мысль, что еды ей хватит на год.
Теперь она беспокоилась, что уже на следующей неделе ей придется отправляться за покупками.
Завязав волосы в узел на затылке, Панси брезгливо потянула на себя одну из тушек.

+3

10

Если Панси Паркинсон хочет ему врать - он не будет ей в этом мешать, вот что думает Рабастан по поводу ее очевидного нежелания раскрывать ему причины ее утреннего безумия. Он не лучший собеседник, и с него уже хватает того, что они успели обсудить - особенно если это касается его жены.
Он уже все решил, надо только дождаться полнолуния, которое должно исцелить его в качестве небольшого бонус за все отныне сопутствующие минусы.
Однако легко сказать "отправлюсь за женой", а вот как это сделать. Впрочем, другого выход у него нет - он знает, что из себя представляет Азкабан. И знает, насколько бы сильной не была Тэсс, ей не выжить там. Как не выжил он, Рудольфус и Беллатриса. Может, тюрьма что-то делает с Лестрейнджами, урожденными или нет, но факт был фактом - нужно вытащить ее оттуда.
И никакое "или умереть" предусмотрено здесь не было.
Таким примерно был ход рассуждения младшего Лестрейнджа, заметно изменившийся по сравнению с предыдущим днем, пропитанным безнадежностью.
Не то из-за того, что ему действительно становилось лучше от зелий Панси, не то из-за приближающегося полнолуния, приносящего с собой удивительный опыт, который интересовал бывшего когтевранца, но теперь у него была цель, а это всегда благотворно действовало на Лестрейнджей.
Ужин, который девчонка снова приносит, оказывается куда интереснее банального супа. Слегка обжаренная телятина, какие-то отварные овощи - и если не обращать внимание на кое-где подгоревшие бока отбивных и переваренные до безвкусности морковь и брокколи - отличный ужин. И он не обращает внимания, жадно поедая отбивную, и даже вторую, которую Панси приносит ему добавкой и что-то шутит про волчий аппетит.
Уже привычная перевязка, снова пол литра зелий, девчонка кажется совершенно спокойной и отправляется наверх, пожелав ему приятных снов - приятный вечер.
Утро он снова начинает с обливания водой. Вскоре появляется Панси, приносит ему остатки вчерашнего ужина, какие-то шмотки, скорее всего, отцовские, и ему чертовски приятно надеть целую рубашку и чистые брюки.
Утром ему значительно лучше, и он выходит из своего чулана с помощью Панси и оглядывает дверь снаружи. Ничего примечательного, а значит, стоит позаботиться об этом в оставшиеся до восхода луны часы.
И в общем-то, день опять занят укреплением двери.
- Расскажите мне о вашей жене, - просит Панси в какой-то момент, пока они прилаживают на дверь огромный засов, снятый с кухонной двери. Он не в восторге от этой перспективы, с другой стороны, ему кажется, что история может в какой-то мере оказать моральную поддержку девчонке, которая не ждет от жениха верности. В конце концов, он тоже не ждал.
- Мы должны были пожениться в конце 1981 года, - начинает он, примериваясь на ощупь, чтобы вбить в паз огромный гвоздь - от Паркинсон в этом польза нулевая. Если что Рабастан твердо знает, так это то, что всегда помимо магии стоит и использовать физику, если это возможно, поэтому приколачивает засовный паз к двери еще и с помощью молотка.
Удар.
-  В декабре.
Удар.
- А в ноябре я попал в Азкабан. Разумеется, свадьба не состоялась. Она и не навещала меня, а я не ждал.
Удар.
- Она из Франции, у ее родителей имение в Нормандии, так что он и узнала все, наверное, только из газет.
Удар. Он берет следующий гвоздь и переходит ко второму углу паза, тщательно ощупывая место предполагаемого удара.
- Я не вспоминал о ней. Не потому что не хотел, просто Азкабан - это не то место, где маг вспоминает светлые страницы своей истории.
Удар.
- Вообще не думал, что когда-нибудь увижу ее.
Удар.
-  А потом, когда мы уже были на свободе... Мне пришло письмо. Понятия не имею, сколько сова искала меня и как нашла, но я получил это письмо.
Удар.
- Она узнала опять из газет, что я сбежал из Азкабана. И смогла перевестись в английское Министерство Магии.
Удар. Следующий гвоздь.
- Нам был нужен шпион в Министерстве, и я отправился к ней под обороткой. Когда понял, что это не подстава, представился.
Удар.
- Он дала мне Непреложный Обет, что не предаст, и вскоре я смог привести ее к Лорду.
Удар.
- Мы поженились в январе прошлого года, на развалинах моего поместья. Тайно, разумеется.
Удар.
- Она продолжала шпионить для нас, вербовать людей, хотя риск был велик.
Удар. Новый гвоздь.
- Потом кто-то в Министерстве обнаружил, что в пергаменте, который фиксирует все браки чистокровных родов, появилась эта связь между нами.
Удар.
- Мы не стали ждать, пока там разберутся, что это не ошибка, и с тех пор она была на таком же нелегальном положении. Дальше ты знаешь.
Следующие три удара он вколачивает намного быстрее, чем предыдущие, и проверяет, не искривился ли гвоздь, проглаживая засов. Нет, все в порядке.
- Так что не думай заранее плохо о своем женихе. И подай мне палочку, пробегусь еще разок Чарами Неразбиваемости.
- Ваша жена не со Слизерина, - хмуро отвечает ему Паркинсон, но больше они об этом не разговаривают.
На ночь она кормит его до отвала, как будто это поможет волку не проснуться. С приближением восхода Луны он чувствует себя все более и более нервно, появляется ощущение, что у него намного больше рук и ног, чем на самом деле, и выставляет девчонку около девяти, внимательно прислушиваясь к тому, как входит в паз тяжелый ригель.
А потом ждет.
Сколько времени проходит, он не знает, но ощущение, что его кожа ему мала, появляется внезапно. Его как будто растягивают на дыбе, выворачивая суставы и кости, плечо горит огнем, а в голове появляются совершенно чужие мысли...
Убей...
Беги...
Лестрейндж падает на колени, стискивая голову руками, чтобы удержать себя на плаву, но пальцы не подчиняются, раздвигаясь под немыслимыми углами, хруст наполняет голову, плечо снова кровоточит, и от запаха крови хочется блевать.
Нужно двигаться, этого требует все его существо, и Лестрейндж пытается подняться, несмотря на то, что ноги больше ему не принадлежат, и вместо этого валится навзничь, раскинув руки.
Его будто подбрасывает, шея напрягается, пока меняется строение костей и удлиняется челюсть...
Оборотень поднимается с пола, привыкая к новому ощущению мира. Другой угол идеального зрения, другие запахи... Здесь был добыча, совсем недавно...
Убей.
Беги.
Серебро на двери отражает зеленые волчьи глаза.
Он обходит комнату по периметру, скребет когтями стены, однако серебро на двери пока достаточная защита - оно обжигает его, едва он пробует навалиться плечом на дверь.
Шум над головой он слышит только благодаря острому животному слуху. Кто-то бежит через холл и спускается в подвал. Тот же запах... Жертва.
Оборотень глухо рычит, резкими шагами проходя мимо двери.
- Рабастан!.. Рабастан, они уже здесь!..
Лязг по железу и дверь распахивается - жертва в дверном проеме, человек, человеческая самка, пронзительно визжит.

+3

11

Паркинсон на всякий случай закрывает на замок свою дверь, и кладет под подушку волшебную палочку, хотя совершенно по-дурацки уверена, что Рабастан Лестрейндж не причинит ей зла, даже если будет оборотнем. Он ее уже один раз не убил, так что теперь-то бояться.
Она долго пьет остывший чай, пытаясь при свече читать какой-то любовный роман про запретную любовь ведьмы из чистокровного род и магглорожденного волшебника, но вскоре откладывает его с тяжелым вздохом. Автор явно ничего не знает о том, как быть чистокровной волшебницей - это понимает даже Панси, далеко не идеальная наследница двух чистокровнейших семей. И читать бред, в котором девушка уходит из семьи, чтобы жить со своим избранником - увольте. Конечно, такие случаи бывали и на самом деле, но Панси всегда считала, что дело в черепно-мозговой травме сбежавшей девицы. Или чарах со стороны грязнокровки.
За окнами сгустилась ночь, майская теплая ночь, и Паркинсон, проклиная собственные романтические порывы, открывает окно, чтобы подышать воздухом, наполненным ароматами черемухи и сирени.
Срабатывающие чары оповещают ее о том, что кто-то аппарировал на территорию поместья.
Панси радуется, что не успела раздеться, и сбегает вниз, в холл, чудом не забыв палочку в комнате.
Она открывает дверь в тот самый момент, когда мордастый аврор, разбивший вазу в кабинете отца несколько дней назад, готовится постучать. За ним толпятся еще пятеро магов в форменных мантия Аврората.
- Мисс Паркинсон, у нас ордер на ваш арест и на арест вашей матери, а также на полный обыск вашего дома.
- Что? - Панси делает попытку улыбнуться, надеясь воспользоваться старыми школьными уловками и выдать себя за простушку. - Это какая-то ошибка. Может быть, вы вернетесь утром и мы поговорим снова?
Аврор отодвигает ее, как будто она случайная статуетка на его пути, и входит в дом, тяжелым взглядом обшаривая холл.
- Ваша мать спустится к нам?
- Ее нет, - тихо говорит Панси. - Позавчера отбыла во Францию. Когда вернется, неизвестно.
- Сбежала, курва, - сплевывает прямо на ковер один из авроров.
- Обыскать, - кивает главный на лестницу. Авроры начинают подниматься, и Панси было начинает надеяться, что сможет как-то помочь сбежать Лестрейнджу, но толстый аврор остается с ней, поглядывая как-то сально.
Когда последний из его команды скрывается в коридоре второго этажа, он касается головы Панси, стаскивая заколку и позволяя волосам свободно упасть на плечи.
- Так значит, ты совсем одна? Одинокая чистокровка, пожирательское отродье, да?
Панси стискивает зубы и молчит, но когда толстяк больно щиплет ее за грудь, пльцы сми собой смыкаются вокруг волшебной палочки.
- Ступефай!
Аврор заваливается набок, еще даже не соображая, что именно произошло, а Панси уже мчится в сторону кухни и сворачивает в неприметный коридорчик, ведущий к лестнице в подвалы.
Она бежит так, как не бегала никогда в жизни Только бы успеть, успеть и дать ему сбежать, чтобы он спас свою француженку-жену. Чтобы не встретил авроров как раненый загнанный зверь...
Засов вынимается тяжело, с трудом, но Панси в каком-то ужасном напряжении все же выдергивает ригель из паза и распахивает дверь.
- Рабастан!.. Рабастан, они уже здесь!..
Крик не замирает на ее губах, но трансформируется в визг, когда она видит огромное человекоподобное существо с оскаленными зубами и жаждой крови в звериных глазах.
Оборотень прыгает на нее с обманчивой легкостью, как будто весит не больше кошки, но сбивает ее с ног...
Пронзительная боль от рваной раны на горле, на котором сомкнулись клыки волка. Панси даже не успевает выставить вперед руки, как ударяется затылком о каменный пол подвала.
- Она здесь, шеф!... Оборотень! Ступефай! Петрификус Тоталус! Инкарцерос!
Она слышит топот и крики - это авроры, они уже обнаружили их тайное убежище...
Оборотень, только примеривающийся ко второму укусу - наверняка, прекратившему бы жизнь Панси - оказывается быстрее. Он соскакивает с Панси и, двигаясь с невероятным проворством, уходит от нескольких пущенных в него заклинаний, ломясь вперед без тени сомнений. Четверо авроров спустились вслед за Панси - четыре тела, почти обезглавленных, осталось на полу.
Оборотень повернулся и смерил Панси зеленым взглядом, но, будто потеряв к ней интерес, перешагнул через одно из тел и направился к лестнице наверх.
Панси подтянулась на окровавленных пальцах и села, привалившись к стене. С каждым вдохом на ее легкое платье выплескивалась кровь, и она попыталась самостоятельно, наставив на себя палочку, наколдовать повязку.
Ничего. Из разорванного горла не вылетало ни звука, а в невербальной магии она не практиковалась дальше люмоса.
Сверху послышались крики и волчий вой.
Паркинсон прижала левую руку к горлу, старясь унять кровотечение, и встала на ноги, держась за стену и едва не сломав несколько раз волшебную палочку, по-прежнему зажатую в правой руке.
Нужно во чтобы то ни стало помочь Рабастану сбежать.
Она поплелась наверх, молясь про себя Мерлину и, зачем-то, Дамблдору, о том, чтобы не было слишком поздно.

+3

12

Время, которое всегда казалось Рабастану таким прилично-однородным, вдруг начинает растягиваться и комкаться, как неудачно трансфигурированный объект.
Однако Рабастан испытывает почти болезненнцю вспышку наслаждения, когда теряет себя окончательно - кто знал, что его самый жуткий страх окажется таким простым решением всех проблем?
Оборотень глухо рычит, поднимаясь из подвала. Кровь, свежая кровь капает с его оскаленной пасти, и он наступает в капли, оставляя звериные следы на полу.
В холле еще два мага, две жертвы, и зверь снова рычит, пригибаясь вниз, чтобы прыгнуть.
Однако маги все же предупреждены, и в зверя летят две болезненные алые вспышки, откидывая его на длинный низкий стол, который рассыпается от удара более ста килограмм живого веса.
- Брать живьем!.. Это может быть кто угодно!..
Оборотень изворачивается в воздухе, но все же проезжает боком по полу на столе, а затем вскакивает на ноги, отряхивается и задирает к потолку уродливую морду.
Вой бьет по ушам, наполняя изящный мрачноватый холл семьи Паркинсон.
Жертвы переходят в наступление, понимая, что уничтожить оборотня возможно, но придется постараться.
Они не знают, что имеют дело с тем, у кого нет ни малейшего опыта в этом умении - умении быть оборотнем, но, с другой стороны, сейчас этот новичок - Рабастан Лестрейндж, убийца со стажем, и это компенсирует некоторое отсутствие опыта.
Зверь прыгает и кружится, избегая попаданий, но с каждым шагом приближается к магам, застывшим на лестнице. Бежать им некуда - как и ему.
Однако в какой-то момент звериные инстинкты, опьяненные запахом и вкусом крови, дают сбой, и оборотень подставляется под очередное заклинание.
Золотистая сетка накрывает его с головой. Он кидается в сторону, взбрыкивая задними ногами, но магические путы затягиваются еще сильнее, пеленуя его как неумелый ребенок пеленует куклу.
Оборотень вновь рычит, когда падает на бок, скрючившись в сетях, а когда они начинают его жечь сквозь редкий короткий мех, замолкает, пристально следя за опасливо двигающимися к нему аврорами.
Всхлип за спиной он не может игнорировать, прижимая уши к голове и разворачивая шею, скребя по полу когтями.
Девчонка, которую он не добил в подземельях, появляется в проеме двери, ведущей в подвал.
Весь перед ее платья залит кровью из разорванного горла, руки перемазаны в ней же, но она все еще жива и сжимает волшебную палочку.
Зверь принюхивается - ее запах он узнает сразу же. Запах, исходящий от нее, ему знаком, но человеческие воспоминания полностью подавлены. Он рычит.
Она молча выкидывает перед в жесте атаки свою волшебную палочку, и внимание авроров полностью обращается к ней. Они сначала велят ей не двигаться, но он продолжает приближаться, отталкиваясь от мебели и пачкая все своей кровью, кровавыми отпечатками ладони. Нервы магов не выдерживают, и они торопливо атакуют ее - от одновременных попаданий двух красных лучей она, будто игрушечная кукла, пролетает обратно все пройденное расстояние и неуклюже приземляется у холодного камина, раскинув руки в стороны. Больше она не шевелится.
Но этого времени, что выигрывает для него девчонка, зверю хватает. Он перекусывает сеть и поднимается на ноги, не замеченный магами.
Когда они, наконец, вспоминают, что отвлеклись от по-настоящему большой добычи, он прыгает - сшибая с ног обоих.
Удар тяжелой когтистой лапы и рывок челюстью - перед ним мертвецы.
Зверь обходит добычу, но жизни в магах не больше, чем в перевернутом стуле неподалеку.
И тогда он идет к девчонке. Как ни странно, она еще жива.
Несмотря на лужу крови, в которой она практически плавает, она следит взглядом за оборотнем и ее губы дрожат, как если бы она пыталась что-то сказать.
Зверь стоит над ней, но не делает попыток прикончить ее - он чувствует, что она умирает. Смерть уже здесь, в этой комнате, и сейчас заберет ее.
Девчонка в последний раз судорожно вздыхает, царапая пальцами по полу, а затем ее глаза стекленеют.
Теперь в доме зверь чувствует только смерть - смерть и кровь, больше ничего не осталось.
Он выходит из распахнутой двери на крыльцо, спускается на подъездную дорожку - высоко в небе ему как старая подруга ухмыляется полная луна, оранжевая, кровавая.
Оборотень задирает к ней голову и воет. Вой не победный, этот вой провожает смерть, которая с богатой жатвой удаляется от Паркинсон-Холла.
Заунывный вой отражается от низкого неба, обегает всю прилегающую к поместью территорию и возвращается к зверю.
Оборотень обрывает скулящую ноту, полную угрозы - и сожаления, конечно, сожаления - и бежит прочь от дома, исчезая в неясных парковых тенях.
Смерть скоро вернется к нему и потребует новую дань.

Конец.

+3


Вы здесь » Harry Potter and the Half-Blood Prince » Архив флэшбэков » Ты судья, ибо ты их приговорила.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC